Приходит ко мне женщина с очень хорошенькой девочкой лет пяти и говорит: «Вы знаете, у нас все хорошо, но есть проблема: девочка жутко боится врачей, то есть любые процедуры, любой поход в поликлинику превращается в корриду». Ко мне девочка пришла только потому, что я в кабинете не накидываю халат, не ношу его, я же не врач.

Маме с девочкой это очень мешает − к зубному не сходить, кровь не сдать. Вообще, даже если врач приходит на дом, достает стетоскоп, у девочки начинаются конвульсии. Что же это такое?

Как вы понимаете, в данном случае имеют место психологические проблемы, и первое, что я спрашиваю у родителей, не было ли какого-то травмирующего опыта у ребенка − возможно, она лежали в больницах, ей проводили какую-то диагностическую или лечебную операцию, которая закрепила стресс. Было ли что-то болезненное, неприятное, унизительное, неожиданное и так далее.

Выслушиваю ответ. Ничего такого нет, девочка никогда ничем тяжелым не болела, ей не проводили никаких операций, не было никакого вмешательства, ни диагностических операций − ничего этого за ее пять лет жизни не происходило.

А с девочкой, когда она видит хирургические или похожие на хирургические инструменты вещи, делается просто конвульсия, в прямом смысле этого слова, она начинает биться. И страх этот изолированный, то есть она не труслива, она легко общается с большими животными, хорошо идет на контакт, не боится высоты, темноты − ну, то есть боится, но в разумных пределах, как положено пятилетнему ребенку.

Я начинаю выяснять, нет ли чего-нибудь в семье, мало ли, может быть, этот страх отражает какие-то конфликты. Делаю так, как нас, психологов, учили. Выясняю, что девочка живет в полной семье − мама, папа, бабушка, девочку все любят, она тоже всех любит. Отношения между мамой и папой хорошие, это подтверждают и мама, и папа, и сама девочка, она уже вполне хорошо говорит. То есть никаких зацепок. Ничего.

Я уже готова была сдаться и сказать: «Ну, знаете, ничего, бывает, пройдет. В детстве многие дети боятся врачей, но со временем это проходит. То есть, может, они и дальше продолжают их бояться, но уже как-то научаются с этим взаимодействовать. Тем более девочке уже пять лет, скоро научится». Но тут что-то меня толкнуло, не знаю что именно, и заговорили мы с матерью о раннем периоде развития девочки. Я спросила, не было ли каких-то внутриутробных заболеваний, мало ли что могло быть в этот период.

Мама говорит, что все было нормально, роды легкие, Апгар хороший, беременность протекала без осложнений. То есть физиологически мы тоже взять ничего не можем, потому что порой повышенная тревожность бывает у детей с какими-то пренатальными отклонениями. «Только вот…», − вспоминает мать…

…и рассказывает мне такую историю: когда она забеременела, они еще не были женаты, встречались, все было хорошо, собирались пожениться когда-то. И тут она забеременела и ему об этом, естественно, сказала. И вот он не обрадовался, как ей показалось. Он отреагировал скорее испуганно − «Как же так, и что же мы будем теперь делать?»

И она, будучи человеком, в общем-то, сильным и самодостаточным, подумала: «А зачем мне такое? Если он не рад, если ему это не нужно, то я навязываться не собираюсь». Она решила сделать аборт. Сказано − сделано, пошла, записалась, сдала анализы, проделала все, что положено. Пришла на аборт, а дальше где-то мельком увидела поднос с блестящими инструментами и поняла, что сделать этого не может, развернулась и убежала.

Решила, что будет рожать и воспитывать, а молодой человек через некоторое время сориентировался. Его ступор прошел, и он сказал: «Да, конечно, женимся, рожаем, воспитываем».

Все так и получилось, семья сложилась − благополучная, нормальная. Только вот ребенок при виде хирургических инструментов почему-то начинает биться в конвульсиях.
Попробуем разобраться. Если она собиралась сделать аборт − то есть все официально, легально, не подпольно, собирала справки − сколько в этот момент было эмбриону? До 12 недель. Понятно, что никто пятилетней девочке ничего об этом не рассказывал. С чем мы тут имеем дело? Выходит, мы очень мало знаем о том, что происходит, и надо это иметь в виду.

Истории про подкидышей

И еще один случай уже не из моей практики, а из истории. В конце XIX века приюты, куда подбрасывали никому не нужных младенцев, были очень приличным местом: там было чисто, светло, сухо и тепло. И уход за младенцами тоже был очень достойный, то есть дети были накормлены, сухие, чистые, и все равно, несмотря на весь этот уход, 9 из 10 младенцев умирали, не доживая до года. Тогда вообще была очень высокая детская смертность, плюс внутрибольничные инфекции, антибиотиков не было, все это понятно, но ведь не девять же из десяти!

Что же происходило? Этим заинтересовались психологи, профессия тогда только зарождалась. Но помимо психологов там были няньки, которые ухаживали за детьми, никакого дополнительного внимания они детям уделить не могли, просто в силу своих личных особенностей и в силу объема своих должностных обязанностей, но они были живыми людьми.
Эти няньки были в основном неграмотными крестьянками, со своими чувствами и эмоциями. И они прекрасно знали о высокой смертности детей, которых выносили пяточками вперед.

А поскольку они были живыми людьми, им периодически хотелось, чтобы выжил вот этот конкретный младенец. Трудно сказать, почему − может быть, он казался им похожим на их младшего ребенка или на их выросшего уже сына в детстве, а может быть, этот младенец им как-то по-особенному улыбнулся, когда они меняли ему пеленки. И вот этой женщине хотелось, чтобы выжил именно этот. И, в отличие от тогдашних психологов, они знали, как это сделать. Они брали этого ребенка, привязывали его себе за спину платком крест-накрест и выполняли свои обязанности, таская ребеночка за собой. Они с ним не играли, не развивали его и даже не разговаривали с ним.

Более того, визуальный контакт у этих нянек устанавливался скорее с другими детьми, чем с тем, которого они таскали весь день за спиной. Потом они клали его на место, когда уходили, − и вот именно этот ребенок выживал.

Как вы понимаете, инфекции все те же самые, никаких особенных взаимодействий с ним эти женщины не производили, а он выживал. Психологи, зафиксировав этот явление, впоследствии изучили его и дали ему название феномена формирования или неформирования базового доверия к жизни.

Вот что происходит с этими детьми: они там лежат, никому не нужные, когда их с самого начала кинули. То есть базовое доверие к жизни у них не формируется, «я здесь не нужен». Пришел в этот мир и спрашивает: «Меня здесь хотят?» Ему отвечает: «Нет, не хотят, ты не нужен».

Ну, эта жизнь и уходит. Куда и почему – мне неизвестно.

С изобретением антибиотиков значительно снизилась смертность младенцев. Когда я только начинала работать психологом, мой приятель, работавший в пульмонологическом отделении детской больницы, называл мне другую статистику.

Он говорил, что если в больницу привозят двух младенцев − одного из семьи, а другого из дома малютки − с одинаковой тяжестью симптомов, с одинаковым воспалением легких, и лечат их по одинаковой стандартной схеме (а дети в то время лежали без родителей), то в этих ситуациях уже не 1 к 9, а один к трем. У младенца из дома малютки шансы покинуть больницу живым в три раза меньше, чем у младенца из семьи. Притом что ему персонал, возможно, оказывает даже больше внимания.

И снова вопрос: что это за сущность, с кем мы взаимодействуем, кто формирует или не формирует базовое доверие к жизни? Кто к нам пришел?

Базовое доверие

Я рассказываю всякие ужасы про это формирование базового доверия к жизни, про приюты, дома малютки, и, возможно, у слушателей создалось впечатление, что я говорю об экстремальных случаях, о совсем уж маргинальных вариантах.

Приведу другой пример на тему «нужен – не нужен». Базовое доверие к жизни формируется у младенца тогда, когда он приходит в этот мир и видит, что он здесь уместен, его хотят, его выбрали. Почему выживал тот младенец, которого няни носили за спиной? Не потому, что она уделяла ему какое-то внимание, нет − она его просто выбрала. То есть он понял, что пришел в этот мир, и его кто-то выбрал. Кто-то именно со мной установил этот пресловутый контакт, поэтому можно остаться: «я здесь кому-то нужен».

Самое интересное, что младенцев после года переводили в сиротские дома, так что, скорее всего, с этой няней он больше никогда не виделся, он ее не помнил и не знал про этот эпизод.

Так вот, базовое доверие формируется или не формируется вовсе не в таких условиях, как я вам сейчас рассказала. Представьте себе такую ситуацию, похожую и одновременно не похожую на историю про хирургические инструменты. Девушка встречается с парнем, все хорошо, а он никак на ней не женится, вроде все нормально, а ситуация никуда не движется. «Что же делать», думает она. А подруги ей говорят, что сейчас никто иначе не женится, кроме как по залету.

«Забеременей, и он женится на тебе, сейчас все так делают». Она беременеет и говорит: «Дорогой, у нас будет ребенок». Ей не нужен был ребенок, она хотела, чтобы он на ней женился. Какой ужас, говорит ее парень и исчезает. А она остается с этим ребенком. Аборт делать уже поздно, надо рожать, и она рожает его. Ну и этот ребенок – напоминание ей о том, что она идиотка. И вот у такого ребенка базовое доверие к жизни не формируется.

И есть другой вариант, живет себе девушка и живет. Все у нее в порядке, всем она довольна, карьера, друзья, личная жизнь. Но все вокруг говорят: часы-то тикают, давай рожай, потом поздно будет, стакан воды некому подать. Ну, она какое-то время сопротивляется, потом рожает. Она его одна рожает и воспитывает, и он ломает ей карьеру, она вылетает из всех сфер своей жизни, она ничего не посещает, и это ей совсем не нравится и не нужно.

Подаст ли он ей стакан воды − это вопрос, но здесь и сейчас он ей совсем не нужен. У нее, конечно, могут включиться материнские чувства, а могут и не включится. И если нет, в такой ситуации вполне вероятно, что базового доверия к жизни у этого ребенка не будет, притом что, скорее всего, эта состоявшаяся, умная и полноценная женщина будет выполнять все свои обязанности, ребенок будет расти в достатке и благополучии.

То есть мы не говорим ни о каких брошенных детях, ни о каких детских приютах и т.д. Это надо понимать: когда мы обсуждаем неформирование базового уровня доверия к жизни, мы вовсе не отправляемся на задворки общества. Это некий феномен, существующий в обществе.

Как мы узнаем человека с несформировавшимся базовым доверием к жизни в обычном состоянии? Ведь из-за развития медицины они теперь не умирают. А его можно узнать, я вам скажу, и вы поймете, что по крайней мере хоть одного такого человека в своей жизни знаете. Это не такой частый феномен, большинство детей в нашем мире все-таки ждут, хотят, то есть они уместны.

Как мы узнаем этого человека, которого не ждали? Он может быть очень успешным, у него может быть все в порядке с интеллектом, с работой, с профессией и даже с семейной жизнью.

Он не будет верить ничему хорошему, причем на базовом уровне. Вот, например, его девушка или жена говорит ему: «Дорогой, я так тебя люблю, ты счастье моей жизни». А он будет про себя думать: «Ага, конечно, любишь… за что меня любить-то?»

Ему будут говорить на работе: «Иван Петрович, мы вас очень ценим как специалиста, работа этого отдела фактически держится на вашем креативе». И в скобках надо сказать, что это правда − и жена его любит, и на работе его ценят как специалиста. А он про себя думает: «Ну да, говорите, говорите. Небось, опять хотите что-то сверхурочное повесить, вот и соломки подстилаете да елей льете».

Переубедить этого человека невозможно, жить с ним очень тяжело – из-за вот этого базового неверия во что-то хорошее. При этом в плохое он верит. Если ему сказать, что его роман никуда не годится и сотрудник он так себе, − он в это поверит.

Не то что он ни во что не верит, он не верит только в хорошее, обращенное к нему, и переубедить его невозможно. Вот эта женщина может каждый день по многу часов говорить ему, как она его любит, он все равно останется при своем мнении.

Работать с этим невероятно трудно, я знаю, что некоторые психологи признаются, что не справляются. Это сложно. Особенно если растрясти эту мамочку, и она скажет: «Да, я тебя не хотела, но теперь я очень рада, что ты родился». Но это ничего не изменит, он может поговорить с психологом: «Да, я понимаю, базовое доверие к жизни − очень интересная штука, и то, что вы рассказываете про приюты России XIX века, да-да. И я даже чувствую, что, скорее всего, вы правы, это имеет ко мне отношение».

Но все равно неверие никуда не исчезает, слово «базовое» очень четко отражается на происходящем. Базовое доверие или, наоборот, базовое недоверие. Это то, что в течение первого года жизни либо формируется, либо нет. Это на самом деле одна из важнейших вещей, определяющая всю дальнейшую жизнь человека.

Автор: Екатерина Мурашова, «Ваш непонятный ребенок».

На главную